Андре грин комплекс мертвой матери. Андре Грин. "Мертвая мать". Текущие проблемы, возникающие благодаря параллельному развитию теории и практики

Недавно я написала статью об особенностях внутренней феноменологии детей, выросших у "убивающих мертвых матерей".
Это матери, которые, конечно, живы, находятся рядом со своими детьми и даже о них заботятся.
Со стороны, некоторые могут их даже счесть идеальными...Но есть одно НО..
Их дети никогда не чувствовали рядом с такими матерями себя по- настоящему любимыми, нужными, важными и принятыми.

Чаще всего феномен "убивающей мертвой матери" встречается у детей "мертвых матерей". Этот термин ввел Андрэ Грин и подробнее об этом синдроме можно прочитать.

В этой статье я хотела бы рассказать о особенностях поведения людей, выросших именно у "мертвой убивающей матери". (термин заимствован у Синевич Ольги.)
Важно обозначить, что у "мертвой убивающей матери" чувство любви всегда сопряжено с агрессией, осознаваемой или неосознаваемой.

Это происходит потому, что в детстве они не смогли получить любовь и тепло от самого важного и дорогого для них человека - матери. И теперь любая любовь и привязанность подсознательно ассоциируется с опасностью и разочарованием, что всегда порождает злость и агрессию. Эта злость и агрессия впоследствии распространяется и на другого важного человека в их жизни - на ребенка.

Т.е, чем интенсивнее степень привязанности и любви, тем выше степень агрессии.

Обычно агрессия такой матери проявляется в:

Постоянных нападках и требованиях к ребенку;
- желанием изменить ребенка и сделать его лучше;
- упреки в адрес ребенка в недостаточном уважении и любви;
- гиперконтроль и гиперопека;
- излишняя сосредоточенность на болезнях ребенка (влияние вытесненной агрессии);
- беспокойство о возникновении неприятных ситуаций с ребенком, несчастных случаев (влияние вытесненной агрессии);
- сосредоточенность на своих проекциях, а не на личности ребенка;
- полное или частичное отсутствие эмпатии;
- частые вспышки некотролируемой агрессии;
- хаотичное поведение и непредсказуемость матери (сегодня так делать можно, а завтра за это уже следует наказание).

Связи с подобными особенностями матери, ребенок, в свою очередь вырастает и со своими особенностями:

Повышенная тревожность и ожидание опасности, беды, несчастного случая, скорой смерти; (интроецируемая на самого себя вытесненная материнская агрессия);
- ощущение "дыры" в сердце и расщепленное восприятие самого себя;
- частичное или полное отсутствие представления о самом себе (мои особенности, ценности, желания);
- страх ошибки и "неправильного выбора" (особенно последствий данного выбора);
- вечный поиск "универсального рецепта"- как перестать быть собой и стать кем-то лучше;
- низкая самооценка;
- аутоагрессия, часто неосознанная (иногда подсознательное стремление к смерти);
- неспособность к принятию любви, поддержки и заботы от окружающих;
- часто отсутствие желания отдавать любовь, поддерживать и заботиться о близких;
- постоянные сомнения в любви, уважении и принятии к себе других людей;
- аффективные вспышки агрессии (не поддающиеся контролю);
- нарушение чувствительности;
- отсутствие осознания собственных чувств любви (часто эти чувства также сопровождаются агрессией).

Таким образом, мы можем пронаблюдать, что данный феномен практически переходит из поколения в поколение.
Для тех, кто узнал в себе и в своей маме часть данных признаков, наверное почувствовали беспокойство за себя и своих близких.
Но эта статья не о безысходности и "снежном коме", а об излечении и пути обнаружения Любви внутри себя.
Существует некоторое наблюдение, которое может помочь многим людям в "исцелении".

Первый шаг- это осознание своей агрессии. Агрессии к собственному ребенку, мужу или жене, родителям и другим близким.

Второй шаг- это заметить выражение этой агрессии по отношению к близким (" а почему я сейчас подумала, что если ребенок намочит ноги, он обязательно заболеет и умрет", " почему я столько внимания уделяю недостаткам моего ребенка", " почему мне иногда приходят в голову мысли о том, что подойдя к кроватке ребенка, я могу обнаружить, что он уже не дышит")

Третий шаг- научиться контролировать свои аффективные выплески агрессии. Это долгий и трудный процесс. Постепенно осознавая скрытую для себя ранее агрессию, аффектов будет становиться меньше. Но здесь важно останавливать себя «передо мной мой ребенок, я люблю его. Это злость не к нему. Это злость и обида моего внутреннего ребенка, на мою мать. То что сейчас происходит- это мои проекции, которые не имеют никакого отношения к моему ребенку. Ребенок меня любит, он не желает мне зла. Он не хочет лишить меня своей любви».

Четвертый шаг- осознать, что та агрессия, которую вы в себе обнаруживаете- это и есть ваша любовь.
Просто когда-то давно, любить для вас стало очень опасно. Любовь полна разочарований, обид и боли. Со временем, возможно, вы и вовсе забыли, что такое чувствовать любовь. Так вот- ниточкой, которая приведет вас к вашей любви и есть ненависть и злость.
Если вы злитесь, ненавидите- постарайтесь почувствовать свой страх и свою обиду. Именно за ним и есть то заветное чувство, которое когда-то было похоронено в детстве.
Впустите это чувство внутрь себя. Это безусловное чувство любви, на которое способны только дети по отношению к своим родителям. Впустите и ощутите. Вместе с любовью возможно придет много боли и много жалости к себе.

Пятый шаг - оплачьте свою судьбу, свое детство, свою мать, свою неслучившуюся любовь. Проживите это горе. Проживите горе, осознав, что ничего уже не изменить. НИКОГДА вы не почувствуете себя нужным, принятым, любимым и уже не получите нужной поддержки от своей матери. Это все было нужно и важно там и тогда. А здесь и сейчас уже давно нет этого ребенка, и нет уже и той матери. Осталась лишь способность любить. Любить так, как когда-то любил свою мать тот ребенок.

Шестой шаг- примите свою судьбу, свою мать, свои особенности. Разрешите себе быть таким. Вы уже прошли слишком долгий путь из страданий и переживаний. Теперь вы достойны счастья. Вы действительно имеете на это право.

Седьмой шаг - не теряйте свою любовь из виду. Помните, что все, что вы делаете, даже все ваши аффекты - всем этим движет любовь. Однажды чаша весов перевесит. А "дыра" в сердце заполнится любовью, но теперь вашей любовью, которую вы сможете передавать своим детям, постепенно исцеляя себя и следующие поколения.
Потому что вы внутри полные. Вы способны любить.

Комплекс мертвой матери возникает не из-за реальной потери матери, мёртвая мать – это мать, которая остаётся в живых, но она мертва психически, потому что по той или иной причине впала в депрессию

Феномен "мертвой матери" был выделен, назван и изучен известным французским психоаналитиком Андре Грином . Статья Андре Грина первоначально была представлена в виде доклада в Парижском психоаналитическом обществе 20 мая 1980 года.

Феномен «мертвой матери»

Хочу отметить, что комплекс мертвой матери возникает не из-за реальной потери матери, мёртвая мать – это мать, которая остаётся в живых, но она мертва психически, потому что по той или иной причине впала в депрессию (смерть ребёнка, родственника, близкого друга или любого другого объекта, сильно любимого матерью). Или это так называемая депрессия разочарования: это могут быть события, которые происходят в собственной семье или в семье родителей (измена мужа, переживание развода, унижение и т.п.).

В своем докладе А. Грин Рассматривает понятие комплекса "мертвой матери", его роль и влияние в формировании и развитии личности ребенка. Так же А. Грин говорит о том, что для таких клиентов не характерны депрессивные симптомы, "налицо ощущение бессилия: бессилия выйти из конфликтной ситуации, бессилия любить, воспользоваться своими дарованиями, преумножать свои достижения или, если таковые имели место, глубокая неудовлетворённость их результатами."

Мое первое осознание мертвой матери сначало пришло ко мне в терапии задолго до прочтения Андре Грина. Я до сих пор помню эту бурю горя, горечи, душераздирающей боли, и наполненной душу страданиями, а так же ощущение Вселенской несправедливости. Затем я пошла дальше и узнала, что больнее и разрушительней мертвой матери, может быть мертвая убивающая мать (я так ее назвала). И вот о мертвой убивающей матери, я бы хотела рассказать.


На мой взгляд мертвая убивающая мать наносит более сильный ущерб ребенку, чем просто мертвая мать.

Мертвые убивающие матери это не только матери, которые проявляли жестокость по отношению к своему ребенку, эмоциональное отвержение, пренебрежение, унижали своих детей всеми известными способами. Но, это и матери, по внешним проявлениям которых создается впечатление заботы и любви о своем ребенке, но эта так называемая забота и любовь проявляются в потворствующей и доминирующей гиперпротекции, повышенной моральной ответственности. Таких матерей я называю сиренами, они очень манящие, прямо таки притягивают к себе, манят, зовут, а потом "сжирают". На самом деле суровая, жестокая и отвергающая мать может нанести меньше вреда, чем чересчур заботливая и оберегающая, и хронически тревожащаяся. Потому что жестокая мать не маскирует свои агрессивные и убивающие тенденции под заботу и любовь.

Кроме того, мертвые убивающие матери - это еще и матери, которые очень обеспокоены здоровьем своего ребенка. Таких матерей интересуют болезни ребенка, его неудачи (они очень участливы если что- то происходит плохое с ребенком, в этом очень много заботы и энергии), и они все время делают мрачные прогнозы насчет будущего своего ребенка.

Они все время как бы переживают за своего ребенка, чтобы с ним что - нибудь не случилось. Чтобы ни дай Бог не заболел, не упал с горки, не сбила машина. “У меня растет дочка, как я боюсь, вдруг ее изнасилуют”. "Ой, как я боюсь за своего ребенка, мне все время страшно, я боюсь, что с ним что-нибудь произойдет нехорошее". Такая мать остается безразличной к благоприятным переменам и не реагирует на радость ребенка, или даже испытывает некое недовольство. Дети таких матерей во взрослом возрасте говорят, что подлинный интерес и заботу от матери, они чувствуют если у них что-то случилось, а когда все хорошо, то возникает ощущение как будто мама и не очень то довольна, а даже будто огорчена, что ничего не произошло плохого. В снах таких матерей много болезней, смерти, крови, трупов. В поведении она не наносит видимый ущерб ребенку, но постепенно и методично подавляет в нем радость жизни и веру в себя, в развитие, в жизнь и в конце концов заражает его своей смертоностностью, ребенок начинает бояться жизни и тянется к смерти.

Таким образом, суть мертвой убивающей матери не столько в ее поведении, а сколько в ее подсознательном отношении к ребенку, которое может проявляться как в разрушительном поведении, так и в виде заботы.

Для меня нет сомнений, что между матерью и младенцем происходит обмен информацией. Предполагаю, что обмен происходит посредством слияния, интериоризации и идентификации ребенком матери.

Spiegel говорит, что "младенец способен эмпатически воспринимать чувства матери задолго до того, как его развитие позволяет ему понять их значение, и этот опыт оказывает на него серьезное влияние. Любые нарушения связи вызывают тревогу и даже панику" . Он говорит, что к пятимесячному возрасту, ребенок демонстрирует симптомы страха, адресованные матери.

Из своего материнского опыта, я могу сказать, что это происходит намного раньше, уже в месяц ребенок может демонстрировать эти симптомы. Кроме того уже в возрасте одной недели ребенок чувствует тревогу своей матери и реагирует на нее сильным плачем, например, когда мать берет спокойного ребенка на руки или просто склоняется и смотрит на него.

Далее он предполагает, что "возможно ребенок получает от своей матери импульсы неосознанной враждебности, нервного напряжения, и благодаря эмпатическому восприятию, оказывается захлестнутым ее эмоциями депрессии, тревоги и гнева".

Здесь я могу добавить, что не возможно получает, а точно получает. Кроме того, депрессия матери, ее тревога и гнев, могут осознаваться самой матерью, а ребенок все равно их получает. Осознавание матерью своей разрушительности не спасает ребенка от эмпатического восприятия ее смертоностности. Но благодаря этому осознаванию, ребенок может не подвергаться бессознательным агрессивным импульсам матери, в виде "случайных" недоразумений, таких как: свалился с кроватки или пеленального столика, случайно ударила или стукнула обо что - нибудь (совсем не хотела) или ”ой, как то извернулся и выпал из рук”.

Итак, младенец полностью принимает, впитывает образ матери, включая ее враждебность и разрушительность. Этот смертоносный импульс интегрируется в структуру личности ребенка, его растущего Эго. Ребенок с этими импульсами справляется с помощью подавления. Подавление, как ответная реакция на разрушительность матери и защита от нее. В поведении детей, у которых была убивающая мать, можно видеть мазохистическое поведение, которое сохраняется на протяжении всей их жизни.

Bromberg говорит, "что мазохизм поощряется матерями, в чей душе ребенок идентифицируется с родителем, по отношению к которому испытывалась враждебность. Этих матерей характеризует высокий уровень нарциссизма, сильное несоответствие между их идеалом эго и поведением и слабо развитое чувство вины. Они преподносят себя как жертвующих собой, заботливых и добрых, но под их претензиями кроется враждебная установка. Они пропагандируют и навязывают подавление сексуальных импульсов, но ведут себя сексуально вызывающе по отношению к ребенку.

Даже если они обнаруживают у себя какой-либо порок, у них появляется не настоящее чувство вины, а страх перед тем, что могут подумать другие. Ребенок испытывает на себе их жажду контролировать его. Так как отвергающие и враждебные установки очевидны, ребенок начинает чувствовать, что он живет во враждебном мире. Устремление его инстинктов интенсивно стимулируется, но их выражение запрещено. Он вынужден осуществлять контроль над своими импульсами задолго до того, как приобретет способность к этому. Неизбежная неудача ведет к наказанию и потере чувства собственного достоинства. Развитие эго затрудняется, у эго появляется тенденция к тому, чтобы остаться слабым, пугливым и покорным. Ребенок приходит к убеждению, что наиболее приемлемым поведением для него будет то, которое заканчивается неудачей и страданиями. Так страдание благодаря его матери ассоциируется у него с концепцией любви, ребенок со временем начинает воспринимать его как любовь".

Но даже эта мать менее травмирующая, чем следующая:

Есть тип убивающих матерей, которые включают не только характеристики выше описанные, т.е. жертвующие собой, добрые и заботливые, "заботящиеся о целомудрии", но в тоже время у них прорываются деструктивные убивающие импульсы в виде непредсказуемых вспышек гнева и ярости, и жестокости по отношению к своему ребенку. Затем эти вспышки и жестокое обращение "подаются" как глубокая забота и любовь.

"Я так с тобой поступила, потому что я очень сильно люблю тебя и забочусь о тебе, очень испугалась или переживаю за тебя".

В моей практике были дети таких матерей. Это глубоко страдающие люди, они практически не получают удовольствия от жизни. Их внутренний мир наполнен сильнейшими страданиями, они чувствуют свою никчемность, ощущают себя презренными, хуже всех. Им очень сложно найти в себе что- то хорошее. Убивают себя токсическим стыдом. Внутри себя часто описывают какую-то пожирающую, убивающую дыру, пустоту. Им все время страшно стыдно что-то делать. Может присутствовать отвращение к своему телу, особенно к груди (если это женщина).

Одна моя клиентка говорит, что с радостью бы отрезала свою грудь, совершенно никчемный орган, а кормление грудью это вообще отвратительный процесс.

В анамнезе клиентов с синдромом мертвой убивающей матери могут быть депрессивные состояния или депрессия, панические атаки, и паранойя преследования. Говорят, что весь мир враждебно настроен против них, все хотят причинить им вред. Этот вред часто связан с фантазиями о жестоком физическом или сексуальном насилии, или говорят, что их просто убьют из-за телефона, планшета или просто так, потому что их окружают одни придурки. Параллельно они проецируют свою внутреннюю реальность во вне, тогда люди которые их окружают это “быдло, которое только и думает как нажраться и натрахаться, или кого-то ограбить, избить или изнасиловать”, и конечно в это кто-то они обязательно попадут. Все им завидуют и только думают о том, как бы им навредить.

Например, моя клиентка говорила мне, что я все время встречаю ее с ненавистью, на терапии я просто ее терплю, если я не услышала ее звонка по телефону, то я сделала это специально, потому что она мне противна, и я знаю как она переживает и злится и впадает в тревогу, когда я сразу же не отвечаю на звонок, и делаю это специально, только для того, чтобы навредить ей, поиздеваться над ней. А когда я действительно сердилась на нее, то лицо клиентки становилось мягче и возникало ощущение, как будто она питается и наслаждается злостью. После того, как я обратила на это внимание, клиентка сказала, что это действительно так, моя злость это как проявление любви, заботы о ней, только тогда она чувствует, что я к ней не безразлична и испытываю теплые чувства.

Кроме того, женщины для нее- это “сучки похотливые” (в большинстве своем), а мужчины или “альфа – самцы” (говорит с презрением и отвращением), или просто презренные существа, валяющиеся на диване и ничего не стоящие, но и у тех и тех в жизни ведущий только один орган- это пенис.

Агрессия ее направлена в большей степени во внутрь, она не скандалит на работе и в семье, она методично разрушает себя. Единственное место в ее жизни, где она выказывает свое неудовольствие не скрывая ненависти, презрения, отвращения к себе и другим это психотерапия. И сразу же снова себя убивает за это токсическим стыдом, что она ненормальная, ничтожество, “я какой-то урод”.

Мое собственное осознавание материнской разрушительности развивалось в психотерапии еще до моей беременности и расцвело во время нее. И абсолютно новый виток начался сразу после рождения ребенка. Это был самый сложный виток из всех предыдущих.

Из своего опыта и опыта своих клиентов могу сказать, что первичным в убийственной враждебности матери против своего ребенка является конфликт матери с ее матерью. Это межпоколенный конфликт, и в каждом последующем поколении он становится сильнее и патогеннее. Т.е. если бабушка была просто мертвой матерью, то ее дочь не просто мертвая, а убивающая мертвая мать, а внучка уже с более выраженным убийственным импульсом, а следующее поколение уже может и физически убить ребенка. Это когда выбрасывают новорожденных в мусорные баки, рожают в туалете (деревенском), убивают себя и ребенка или одного ребенка, потому что не знала куда его деть, боялась, что мама выгонит и тому подобное. Предполагаю, что такое усиление смертоностности в следующем поколении связано с тем, что страх ребенка перед жестоким уничтожением своей матерью, требует для своего высвобождения еще более сильного жестокого уничтожения. Кроме того, такое усиление между поколениями присутствует только тогда, когда ребенку обсолютно негде было “погреться”.

Часто желание убить своего ребенка не осознается. Мертвые убивающие матери очень сложно подходят к осознаванию своей разрушительности, они очень пугаются, что сходят сума, стыдятся и вытесняют свою смертоностность. И только при установлении прочных доверительных отношений можно потихоньку подходить к их страху как к желанию навредить, убить.

Мне повезло, когда я забеременела, я уже была в психотерапии, но все равно пугалась не сошла ли я сума, и очень было страшно стыдно говорить на терапии о том, какие ужасные мысли у меня по отношению к своему ребенку, а осознавание своей мертвенной убийственности причиняло едва выносимую боль.

Комплекс, синдром мертвой убивающей матери начинает расцветать во время беременности в виде угрозы выкидыша, сильных токсикозов, может быть обвитие пуповины плода и всякие разные сложности, которые возникают во время беременности и самих родов. Далее после рождения ребенка у матери начинает еще сильнее и быстрее оживать ее травматизация, оживает мертвая мать или мертвая убивающая мать. Это может проявляется в виде послеродовой депрессии, сильной тревоге, невозможности ухаживать за ребенком (не знаю что с ним делать, нет сил), убийственных фантазиях по отношению к своему ребенку, чувстве ненависти к нему, желании чтобы ребенок заболел или страхах вдруг ребенок умрет. Чаще всего весь этот прекрасный набор не осознается.

Я просто спала целыми сутками, а когда моя дочь просыпалась, тупо держала ее на руках, ухаживала на автоматизме, знала, что нужно делать и выполняли действия как робот, параллельно осознавая весь ужас своих фантазий и желаний. Так я продержалась месяц, затем побежала на терапию.

Кроме того, убийственность матери прорывается во снах. Это наполненные тревогой, ужасом и болью сны. Сны про то, как ребенка забирают, или мать сама его покидает, или сны про убийство своего ребенка, некоторым матерям сниться как они разрывают своего ребенка, перегрызают ему горло или разрубают топором, душат или вешают свое дитя, или ребенок умирает в больнице от какой- то болезни.

Агрессивные импульсы матери могут быть направлены на убийство и увечье одновременно.

Например, из практики, женщина очень ярко описывала как бы она убивала своего ребенка, или как ей хочется ударить его головой о косяк двери, или чем нибудь тяжелым по голове, или разрубить топором, или придавить подушкой, или утопить во время купания. Ребенок младенец.

Разрушающие, убийственные тенденции матери проявляются всю ее жизнь, если вдруг она не приходит в терапию. Когда женщина находится в терапии, ее синдром немного смягчается. Но даже вне зависимости от того, осознает ли мать эти тенденции или нет, справляется она с ними или нет, проявляются они в заботе или нет, все равно эти тенденции передаются ребенку. Предполагаю, чтобы до конца избавиться от него, понадобиться поколения три, с учетом того, что каждое поколение будет находиться в терапии, и чем раньше, чем лучше.

Находясь в терапии и осознавая свою мертвенность и убийственность, осознавая как она проявляется в отношениях с моим ребенком, только благодаря этому моя дочь никогда не падала с кровати, не ударялась головой, болела очень редко, никогда ничего не засовывала себе в носик, не обжигалась, не падала с горки и т.п. Но я все равно вижу в проявлениях своей дочери мою мертвенность и разрушительность (конечно это выражено не так сильно как у меня, но все же есть). Она заразилась, несмотря на всю мою осознанность еще до ее рождения. В этом месте душа моя болит, но я все еще не теряю надежды на то, что я смогу компенсировать в ней свою и теперь уже и ее мертвую мать.

Пару слов, я бы хотела еще и сказать про отца. Я не придерживаюсь мнения, что отец не играет никакой роли в формировании, синдрома мертвой убивающей матери. Я считаю, что бессознательно мужчины и женщины выбирают друг друга примерно с одинаковой степенью психологического благополучия и неблагополучия. Т. е. если у одного из партнеров есть мертвенность, то она есть и у другого.

А вот ее проявления могут быть разными. Из своего опыта и опыта своих клиентов у меня сложилось такое представление о роли отца. Он участвует в синдроме мертвой убивающей матери или своей бездейственностью, т.е. ничего не предпринимает, не защищает своего ребенка от материнской агрессии, строгости, не подвергает сомнению ее методы ухаживания за ребенком и таким образом поддерживает разрушительные импульсы матери, или потом они меняются ролями: отец выполняет роль корающего эго, проявляется это в жестоком обращении к детям, а мать вроде бы и ничего плохого не делает.

А на самом деле уже она его поддерживает в этом тем, что не защищает своих детей от жестокого обращения. Не обязательно партнеры могут меняться ролями. Еще патогеннее вариант, когда мать маскирует агрессивное и жестокое отношение отца под заботу и любовь. Приходит к ребенку и говорит о том, что папа их очень любит, “он не со зла избил тебя, он очень переживает, заботится о тебе” и в конце наносит контрольный выстрел – “иди пожалей папу, он так расстроен”.

Наиболее сильно синдром мертвой матери, мертвой убивающей матери присутствует в химической зависимости, созависимости, депрессиях. Во всех хронических смертельных заболеваниях такие как рак, туберкулез, ВИЧ, бронхиальная астма, сахарный диабет и т.п. В пограничных расстройствах, в сильно выраженном нарциссическом расстройстве.

Работа с клиентами у которых есть синдром мертвой матери, мертвой убивающей матери очень долгая и кропотливая, включает в себя специфику, например, если это химически зависимые люди, то нужно знать специфику зависимости. Но то, что объединяет, это материнское дружелюбие со стороны терапевта. А клиент всеми ему известными способами сопротивляется этому.

И если вы терапевт у которого самого есть синдром мертвой матери или мертвой убивающей матери, ваше наблюдающее эго должно быть всегда начеку. В ваш контрперенос может легко вплестись ваш личный перенос. В контрпереносе с клиентами с синдромом мертвой матери можно чувствовать холодность, замороженность, безразличие, отстраненность. А в синдроме мертвой убивающей матери контрперенос более сильный, кроме выше перечисленного, хочется еще и убить, унизить, ударить, может присутствовать отвращение, презрение. В работе с такими клиентами я перестраховываюсь и всякий раз спрашиваю себя “для чего сейчас я это буду говорить из какого чувства я это говорю, для чего, что сейчас я делаю с клиентом?"

Пока это все, что я хотела рассказать про мертвую убивающую мать. И еще раз хочу отметить, что мертвая убивающая мать - это живая мать на самом деле. Смертоностность и убийственность матери проявляется не столько в ее поведении, а сколько в ее бессознательном отношении к ребенку, эта убивающая энергия матери, которая направлена на ребенка, и может проявляться как в разрушительном поведении, так и в виде заботы. опубликовано

Ольга Синевич

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое сознание - мы вместе изменяем мир! © econet

Андре Грин (Andre Green) , патриарх французского психоанализа, автор множества работ (см. «Энциклопедия глубинной психологии», т. 1, Интерна, Менеджмент, 1998), один из тех редких профессионалов, кто не боится открыто обсуждать проблемы, с которыми сталкивается психоанализ.

Андрей Россохин , доктор психологических наук, профессор, заведующий кафедрой психоанализа в Высшей школе экономики. Одна из последних книг - «Интерсознание в психоанализе» (Когито-Центр, 2010).

Андре Грин:

Я бы не стал обобщать: психоанализ и не должен заниматься всем подряд, исцелять и то и это. Среди нас есть люди, которым психоанализ просто не показан: они несут на себе такой груз прошлого, который для анализа слишком тяжел. У других встречается особая форма личности, описанная «негативная терапевтическая реакция»: они не в силах вынести, когда лечение движется вперед, отвергают его, избирая обходные пути. У третьих есть своеобразное пристрастие к несчастьям, склонность к мазохизму, избавиться от которой им не удается.

Андрей Россохин:

Вряд ли психоанализ поможет тому, кто абсолютно убежден, что все его проблемы имеют внешние причины. «Вот если бы я женился на другой, все было бы иначе»; «Осталась бы на старой работе, все шло бы гораздо лучше»; «Были бы у меня другие родители, не было бы таких мучений»… На самом деле так проявляет себя наше сопротивление. Сложность любой жизненной истории не только и не столько в наборе внешних обстоятельств, сколько в противоречивости внутреннего мира человека, мира его страстей, влечений, детской сексуальности, стыда, агрессии, самонаказаний и фантазий. Психоаналитики не ставят целью освободить человека от его прошлого или заставить его пересмотреть всю историю его жизни. Смысл психоанализа в том, чтобы пациент открыл для себя свой внутренний мир, удивился ему, вступил с ним в контакт, почувствовал его, что-то из него переработал и получил удовольствие от этой работы. Тогда у него появятся силы двигаться вперед.

Почему одни люди не могут ужиться и с относительно легким прошлым, а другие успешно преодолевают даже глубоко травмирующие события?

А. Г.:

Мы не знаем, почему реагируем настолько по-разному. У каждого своя жизнь. И в любом случае она никогда не складывается бесповоротно, раз и навсегда. Нас могут настичь последствия каких-то травмирующих событий спустя долгое время после того, как те произошли. Представим себе, что ребенок потерял мать при рождении и очень страдал от этого, но был воспитан и любим другими. Кажется, у него все хорошо: он вырос, преуспел и в работе, и в личной жизни. И вдруг в какой-то момент у него начинаются сильные соматические расстройства: тревога, бессонница, сердечные приступы... Психика может проявить себя в любой момент.

Читайте также

Если мы сможем восстановить в памяти события, которые нас ранили, - нам это поможет?

А. Р.:

Нет, не поможет. Смысл не в том, чтобы просто вспомнить тяжелое событие и досконально разобраться, как и почему оно нас ранило. Или же пережить и перечувствовать все заново. От этого скорее всего ничего не изменится. А вот если в результате долгой и сложной душевной работы с травмирующими событиями произойдет некое таинство, если вдруг между размышлением и переживанием проскочит искра, мысль встретится с чувством - вот тогда мы и открываем для себя новое понимание, новый смысл прошлого.

А. Г.:

Мы думаем, что помним важные моменты, но на самом деле вытесняем их другими, еще более важными. Если ребенок лишился отца, просто установить этот факт будет недостаточно. Ведь мы не знаем, почему отец ушел; возможно, мать запрещала даже говорить о нем, и у ребенка не было никакой возможности вообразить себе причины этого ухода. Мать тоже могла быть подавлена этим событием, а потому не способна к душевной близости с ребенком. Надо иметь в виду всю совокупность фактов, а не довольствоваться констатацией: «У него не было отца».

Если пациент замечает, что постоянно оказывается в похожих ситуациях, повторяет те же поступки, он сможет вырваться из этого замкнутого круга?

«МЫ ПОСТОЯННО СТРОИМ СВОЮ ЖИЗНЬ, ВЫСТРАИВАЕМ ЕЕ И ПРИВОДИМ В ПОРЯДОК... ЭТО БЕСКОНЕЧНЫЙ ПОИСК, ПРОЦЕСС, КОТОРЫЙ ВСЕГДА ВОЗОБНОВЛЯЕТСЯ».

А. Р.:

Психоанализ как раз для этого и служит. Хотя это и не единственный путь. И все же, чтобы избежать повторений, нужен щелчок, инсайт. А чтобы он произошел, мы должны сначала развить свои внутренние способности к осознанию и осмыслению своих отношений с другими. Это трудно, потому что наше сознание прекрасно нам все объясняет: «Я живу не с тем человеком»; «Каждый раз у меня начальники ненормальные»; «Все потому, что в нашем городе нет никаких перспектив»… Бывают и более хитрые формулировки: «Уж такой у меня характер». Эти рационализации помогают нам не смотреть туда, куда смотреть страшно. С психоаналитической точки зрения этот страх бессознательно связан с первосценой, то есть с тем, что происходит за дверью родительской спальни. Для маленького ребенка невыносима истина, что родители могут любить друг друга и получать удовольствие друг от друга, потому что для него это автоматически означает, что он абсолютно один, исключен из мира… И чтобы не смотреть в ту сторону и не быть ослепленным этой пугающей истиной, вырабатываются защитные механизмы.

А. Г.:

Не надо цепляться за «логические» объяснения, которые лишь маскируют истину. Бесконечное пережевывание этих рационализаций ничего не даст, если не осознать во всей полноте нечто радикально новое, когда на кушетке психотерапевта человек вдруг восклицает: «Мне это и в голову не приходило!» Хотя очень многим из нас не удается разглядеть пути к освобождению, возможности действительно подойти к своим внутренним конфликтам. А бывает, что психоанализ открывает человеку причины подобных повторений, но они оказываются чересчур травмирующими: то, что было глубоко спрятано, выходит наружу, вынуждая пациента бежать. «Истина - словно солнце, невозможно смотреть ей прямо в лицо», - говорил писатель Ларошфуко, а вслед за ним и психоаналитик Жак Лакан (Jacques Lacan). И даже когда нам кажется, что мы разглядели истину, скорее всего это означает, что мы только сделали шаг ей навстречу...

Так что же это такое - «внутренняя правда»?

А. Г.:

Это правда самого пациента. Он приходит в кабинет аналитика с каким-то определенным представлением о своей жизни, о своем прошлом, и задача состоит в том, чтобы представление это пересмотреть - так, чтобы он смог сказать себе: «Нет, на самом деле я совсем иначе пережил то, что произошло». И увидеть свою историю по-другому. Внутренняя правда - это то, к чему стремится психоанализ, это преображение, убежденность, которая позволит нам сказать: «Вот, именно это - действительно я. Это моя правда. Это то, как я чувствую и отношусь к событиям и людям. То, что я о них теперь понимаю...»

А. Р.:

Каждый пациент рассказывает психоаналитику свою версию того, что происходило с ним в жизни. Это защитная версия, представление человека о том, что у него было и как. Как правило, образы родителей словно расщеплены на две части: хорошая мать, к примеру, осталась, а плохая спрятана. Отец - хороший, теплый, который читал сказку на ночь, вытеснен, а остался злой, который ненавидит мать... Наша задача не в том, чтобы восстановить историческую правду, а в том, чтобы сделать фигуры из прошлого более целостными и попытаться осмыслить все то, что было вытеснено… В том числе и правду о самом себе: все свои чувства, влечения, стыд, свои «плохие «Я». И тогда возникнет новая история, более близкая к исторической правде, чем к защитной. Главное здесь - не лгать самому себе, понять, что мир амбивалентен, что мы способны одновременно любить и ненавидеть отца или мать и это нас не разрушает.

Каким образом воспоминания о тяжелых моментах нашей жизни помогают нам меняться?

А. Г.:

Как будто что-то высвобождается там, где внутренняя блокировка мешала нам увидеть более ясно самих себя и реальность драматических обстоятельств, которые мы смогли пережить. Мы в большей степени совпадаем с тем, кем на самом деле являемся. Мы видим яснее, и благодаря этому многие ситуации, тормозившие наше понимание и возможные перемены, теперь могут быть разблокированы. Но такое перемирие с самим собой никогда не бывает окончательным. Мы постоянно строим свою жизнь, выстраиваем ее и приводим в порядок... Это бесконечный поиск, процесс, который всегда возобновляется.

«ЕСЛИ МЫСЛЬ ВСТРЕЧАЕТСЯ С ЧУВСТВОМ, ЕСЛИ МЕЖДУ НИМИ ВНЕЗАПНО ПРОХОДИТ ИСКРА - ТОГДА МЫ И ОТКРЫВАЕМ ДЛЯ СЕБЯ НОВЫЙ СМЫСЛ ПРОШЛОГО».

Что такое, по-вашему, успешный психоанализ?

А. Г.:

Прежде всего это психоанализ, который действительно состоялся, то есть когда мы не создаем его видимость. Затем возникает чувство удовлетворения от того, что удалось помочь пациенту вплотную подойти к некоторым из его основных проблем. Со временем он начинает лучше понимать, каков бессознательный фундамент его трудностей. Он чувствует себя более готовым самостоятельно справляться со своими проблемами. Так что смысл не в том, чтобы заявить: «Я выздоровел!» - словно от пневмонии, которую вылечили за пару недель и про которую можно забыть, даже если она была смертельно опасной. Нет, важно иметь возможность сказать: «Теперь я владею методом, позволяющим понимать проблемы, с которыми я сталкиваюсь, видеть, с чем они связаны, и противостоять им во всеоружии». Когда наше сопротивление снято, психоанализ может продолжаться уже без помощи аналитика.

А. Р.:

Когда психоанализ начинается, и аналитик, и пациент должны знать, что однажды он обязательно закончится. Но если психоанализ по-настоящему успешен, к пациенту приходит ощущение, что этот процесс бесконечен: просто ему открывается иная ценность этого движения к самому себе, которое может длиться очень долго… А для аналитика это новое ощущение пациента - первый показатель того, что спустя некоторое время тот сможет продолжать анализ сам. Он приобретает психоаналитическое «Я», становится психоаналитиком для самого себя.

Сколько времени для этого требуется?

А. Р.:

Думаю, не меньше четырех лет. Важно избегать крайностей - слишком прагматично относиться к анализу («Я исследовал глубины своей души на 50 м - этого достаточно, чтобы я жил счастливо?») или, наоборот, «подсесть» на эту жажду самопознания, цепляться за психоаналитика, чувствуя абсолютную ценность и уникальность этой работы, которая больше никогда не повторится. После того как встречи с аналитиком прекратятся, пациент может продолжить путешествие в глубь себя самостоятельно. Бессознательное бесконечно, но, исследуя его, мы должны относиться к нему с уважением: как всякая природная стихия, оно служит источником силы и одновременно таит опасность.

А. Г.:

Вопрос о времени не так важен. Все зависит от пациента. Есть те, кто приходит на кушетку больше десяти лет кряду, и все без толку. А другие способны хорошо проделать всю работу и за четыре года. Психоанализ не похож на обычную терапию, когда диагноз поставлен с самого начала. Когда человек приходит на анализ, его истории уже 20–25 лет, порой больше, и ни он, ни психоаналитик не знают точно, какие рубцы она оставила. Советы типа «начните бегать по утрам» или «заведите любовника» бесполезны. Это пустые слова. В нашем мире, где главное божество - компьютер, мы надеемся, что можно уладить все, лишь нажав на нужную клавишу. Так нет же! Жизнь устроена совсем иначе, и я, несмотря ни на что, думаю, что психоаналитическая работа –лучший способ помочь людям.

Андре Грин - психолог, психоаналитик, действительный член Парижского психоаналитического общества, был вице-президентом IPA, президентом Парижского психоаналитического общества, директором Парижского института психоанализа, занимал кафедру имени Фрейда в Лондонском университетет.

Комплекс мертвой матери

В квадратных скобках везде - текст, добавленный научным редактором П. В. Качаловым.

Комплекс мертвой матери — откровение переноса. Основные жалобы и симптомы, с которыми субъект вначале обращается к аналитику, не носят депрессивного характера. Симптоматика эта большей частью сводится к неудачам в аффективной, любовной и профессиональной жизни, осложняясь более или менее остры-ми конфликтами с ближайшим окружением. Нередко бывает, что, спонтанно рассказывая историю своей личной жизни, пациент невольно заставляет аналитика задуматься о депрессии, которая должна бы или могла бы иметь место там и в то время в детстве [больного], [о той депрессии], которой сам субъект не придает значения. Эта депрессия [лишь] иногда, спорадически достигавшая клинического уровня [в прошлом], станет очевидной только в переносе. Что до наличных симптомов классических неврозов, то они имеют второстепенное значение, или даже, если они и выражены, у аналитика возникает ощущение, что анализ их генеза не даст ключа к разгадке конфликта. На первый план, напротив, выступает нарциссическая проблематика, в рамках которой требования Идеала Я непомер-ны, в синергии либо в оппозиции к Сверх-Я. Налицо ощущение бессилия.

Бесси-лия выйти из конфликтной ситуации, бессилия любить, воспользоваться своими дарованиями, преумножать свои достижения или же, если таковые имели место, глубокая неудовлетворенность их результатами.

Когда же анализ начнется, то перенос открывает иногда довольно скоро, но чаще всего после долгих лет анализа единственную в своем роде депрессию. У аналитика возникает чувство несоответствия между депрессией переноса (термин, пред-лагаемый мною для этого случая, чтобы противопоставить его неврозу переноса) и внешним поведением, которое депрессия не затрагивает, поскольку ничто не указывает на то, чтобы она стала очевидна для окружения [больного], что, впрочем, не мешает его близким страдать от тех объектных отношений, кото-рые навязывает им анализант.

Эта депрессия переноса не указывает ни на что другое как на повторение инфантильной депрессии, характерные черты которой я считаю полезным уточнить.

Здесь речь не идет о депрессии от реальной потери объекта, [то есть], я хочу сказать, что дело не в проблеме реального разделения с объектом, покинувшим субъекта. Такой факт может иметь место, но не он лежит в основе комплекса мертвой матери.

Основная черта этой депрессии в том, что она развивается в присутствии объекта, погруженного в свое горе. Мать, по той или иной причине, впала в депрессию. Разнообразие этиологических факторов здесь очень велико. Разумеется, среди главных причин такой материнской депрессии мы находим потерю люби-мого объекта: ребенка, родственника, близкого друга или любого другого объекта, сильно инвестированного матерью. Но речь также может идти о депрессии разочарования, наносящего нарциссическую рану: превратности судьбы в собствен-ной семье или в семье родителей; любовная связь отца, бросающего мать; унижение и т. п.

В любом случае, на первом плане стоят грусть матери и уменьшение ее интереса к ребенку.

Важно подчеркнуть, что, как [уже] поняли все авторы, самый тяжелый случай — это смерть [другого] ребенка в раннем возрасте. Я же особо настоятельно хочу указать на такую причину [материнской депрессии], которая полностью ускользает от ребенка, поскольку [вначале ему] не хватает данных, по которым он мог бы о ней [этой причине] узнать, [и постольку] ее ретроспективное распозна-ние [остается] навсегда невозможно, ибо она [эта причина] держится в тайне, [а именно], — выкидыш у матери, который в анализе приходится реконструиро-вать по мельчайшим признакам. [Эта] гипотетическая, разумеется, конструкция [о выкидыше только и] придает связность [различным] проявлениям [аналити-ческого] материала, относимого [самим] субъектом к последующей истории [сво-ей жизни].

Тогда и происходит резкое, действительно мутационное, изменение материнского имаго. Наличие у субъекта подлинной живости, внезапно остановленной [в развитии], научившейся цепляться и застывшей в [этом] оцепенении, свиде-тельствует о том, что до некоторых пор с матерью [у него] завязывались отноше-ния счастливые и [аффективно] богатые. Ребенок чувствовал себя любимым, не-смотря на все непредвиденные случайности, которых не исключают даже самые идеальные отношения. С фотографий в семейном альбоме [на нас] смотрит весе-лый, бодрый, любознательный младенец, полный [нераскрытых] способностей, в то время как более поздние фото свидетельствуют о потере этого первичного счастья. Всё будет покончено, как с исчезнувшими цивилизациями, причину ги-бели которых тщетно ищут историки, выдвигая гипотезу о сейсмическом толчке, который разрушил дворец, храм, здания и жилища, от которых не осталось ниче-го, кроме руин. Здесь же катастрофа ограничивается [формированием] холодно-го ядра, которое [хоть и] будет обойдено в дальнейшем [развитии], но оставляет неизгладимый след в эротических инвестициях рассматриваемых субъектов.

Трансформация психической жизни ребенка в момент резкой дезинвестиции его матерью при [её] внезапном горе переживается им, как катастрофа. Ничто ведь не предвещало, чтобы любовь была утрачена так враз. Не нужно долго объяснять, какую нарциссическую травму представляет собой такая перемена. Следу-ет, однако, подчеркнуть, что она [травма] состоит в преждевременном разочаро-вании и влечет за собой, кроме потери любви, потерю смысла, поскольку младенец не находит никакого объяснения, позволяющего понять произошедшее. Понят-но, что если он [ребенок] переживает себя как центр материнской вселенной, то, конечно же, он истолкует это разочарование как последствие своих влече-ний к объекту. Особенно неблагоприятно, если комплекс мертвой матери разви-вается в момент открытия ребенком существование третьего, отца, и если новая инвестиция будет им истолкована как причина материнской дезинвестиции. Как бы то ни было, триангуляция в этих случаях складывается преждевременно и не-удачно. Поскольку либо, как я только что сказал, уменьшение материнской люб-ви приписывается инвестиции матерью отца, либо это уменьшение [ее любви] спровоцирует особенно интенсивную и преждевременную инвестицию отца как спасителя от конфликта, разыгрывающегося между ребенком и матерью. В реаль-ности, однако, отец чаще всего не откликается на беспомощность ребенка. Вот так субъект и

[оказывается] зажат между: матерью — мертвой, а отцом — недоступным, будь то отец, более всего озабоченный состоянием матери, но не приходя-щий на помощь ребенку, или будь то отец, оставляющий обоих, и мать и дитя, самим выбираться из этой ситуации.

После того как ребенок делал напрасные попытки репарации матери, поглощенной своим горем и дающей ему почувствовать всю меру его бессилия, после того как он пережил и потерю материнской любви, и угрозу потери самой матери и боролся с тревогой разными активными средствами, такими как ажитация, бес-сонница или ночные страхи, Я применит серию защит другого рода.


Первой и самой важной [защитой] станет [душевное] движение, единое в двух лицах: дезинвестиция материнского объекта и несознательная идентификация с мертвой матерью. В основном аффективная, дезинвестиция эта [касается] также и [психических] представлений и является психическим убийством объекта, совершаемым без ненависти. Понятно, что материнская скорбь запрещает всякое возникновение и [малой] доли ненависти, способной нанести еще больший ущерб ее образу. Эта операция по дезинвестиции материнского образа не вытекает на, каких бы то ни было, разрушительных влечений, [но] в результате на ткани объек-тных отношений с матерью образуется дыра; [все] это не мешает поддержанию [у ребенка] периферических инвестиций [матери]; так же как и мать продолжает его любить и продолжает им заниматься, [даже] чувствуя себя бессильной полю-бить [его] в [своем] горе, так изменившем ее базовую установку в отношении ребенка. [Но] все-таки, как говорится, «сердце к нему не лежит». Другая сторона дезинвестиции состоит в первичной идентификации с объектом. Зеркальная иден-тификация становится почти облигатной после того, как реакции комплементарности (искусственная веселость, ажитация и т. п.) потерпели неудачу. Реакцион-ная симметрия — по типу [проявления] симпатии [к ее реакциям] — оказывается [здесь] единственно возможным средством восстановления близости с матерью. Но не в подлинной репарации [материнского объекта] состоит реальная цель [тако-го] миметизма, а в том, чтобы сохранить [уже] невозможное обладание объектом, иметь его, становясь не таким же, как он [объект], а им самим. Идентифика-ция — условие и отказа от объекта, и его в то же время сохранения по каннибальско-му типу — заведомо несознательна. Такая идентификация [вкупе с дезинвести-цией] происходит без ведома Я-субъекта и против его воли; в этом [и состоит се] отличие от иных, в дальнейшем [столь же] несознательно происходящих, дезин-вестиций, поскольку эти другие случаи предполагают избавление [субъекта] от объекта, [при этом] изъятие [объектных инвестиций] обращается в пользу [субъекта]. Отсюда — и ее [идентификации] отчуждающий характер. В дальнейших объектных отношениях субъект, став жертвой навязчивого повторения, будет, повторяя прежнюю защиту, активно дезинвестировать [любой] объект, рискующий [его, субъекта] разочаровать, но что останется для него полностью несознательным, так это [его] идентификация с мертвой матерью, с которой от-ныне он будет соединен в дезинвестиции следов травмы.

Вторым фактом является, как я [уже] подчеркивал, потеря смысла. «Конструкция» груди, которой удовольствие является и причиной, и целью, и гарантом, враз и без причины рухнула. Даже вообразив себе выворачивание ситуации субъектом, который в негативной мегаломании приписывает себе ответственность за перемену, остается непроходимая пропасть между проступком, в совершении которого субъект мог бы себя упрекнуть, и интенсивностью материнской реакции. Самое большее, до чего он сможет додуматься, что, скорее, чем с каким бы то ни было запретным желанием, проступок сей связан с его [субъекта] обра-зом бытия; действительно, отныне ему запрещено быть. Ввиду уязвимости мате-ринского образа, внешнее выражение деструктивной агрессивности невозможно; такое положение [вещей], которое [иначе] бы толкало ребенка к тому, чтобы дать себе умереть, вынуждает его найти ответственного за мрачное настроение матери, буде то [даже] козел отпущения. На эту роль назначается отец. В любом случае, я повторяю, складывается преждевременная триангуляция, в которой присутству-ют ребенок, мать и неизвестный объект материнского горя. Неизвестный объект горя и отец тогда сгущаются, формируя у ребенка ранний Эдипов комплекс.

Вся эта ситуация, связанная с потерей смысла, влечет за собой открытие второго фронта защит.

Развитие вторичной ненависти, которая не является [продолжением] ни первичной, ни фундаментальной; [вторичной ненависти], проступающей в желаниях регрессивной инкорпорации, и при этом — с окрашенных маниакальным садиз-мом анальных позиций, где речь идет о том, чтобы властвовать над объектом, оск-вернять его, мстить ему и т. п.

Аутоэротическое возбуждение состоит в поиске чистого чувственного удовольствия, почти что удовольствия органа, без нежности, без жалости, не обяза-тельно сопровождаясь садистскими фантазиями, но оставаясь [навсегда] отме-ченным сдержанностью в [своей] любви к объекту. Эта [сдержанность] послужит основой будущих истерических идентификаций. Имеет место преждевременная диссоциация между телом и душой, между чувственностью и нежностью, и бло-када любви. Объект ищут по его способности запустить изолированное наслаж-дение одной или нескольких эрогенных зон, без слияния во взаимном наслажде-нии двух более или менее целостных объектов.

Наконец, и самое главное, поиск потерянного смысла структурирует преждевременное развитие фантазматических и интеллектуальных способностей Я. Развитие бешеной игровой деятельности происходит не в свободе играть, а в при- нуждении воображать, так же как интеллектуальное развитие вписывается в при- нуждение думать. Результативность и ауторепарация идут рука об руку в дос-тижении одной цели: превозмогая смятение от потери груди и сохраняя эту способность, создать грудь-переноску, лоскут когнитивной ткани, предназначен-ный замаскировать дезинвестиционную дыру, в то время как вторичная ненависть и эротическое возбуждение бурлят у бездны на краю. Такая сверхинвестированная интеллектуальная активность необходимо несет с собой значительную долю проекции. Вопреки обычно распространенному мнению, проекция — не все-гда [подразумевает] ложное суждение. Проекция определяется не истинностью или ложностью того, что проецируется, а операцией, заключающейся в том, чтобы перенести на внешнюю сцену (пусть то сцена объекта) расследование и даже га-дание о том, что должно быть отвергнуто и уничтожено внутри. Ребенок пережил жестокий опыт своей зависимости от перемен настроения матери. Отныне он по-святит свои усилия угадыванию или предвосхищению.

Скомпрометированное единство Я, отныне дырявого, реализуется либо в плане фантазии, открывая путь художественному творчеству, либо в плане позна-ния, [служа] источником интеллектуального богатства. Ясно, что мы имеем дело с попытками совладания с травматической ситуацией. Но это совладание обрече-но на неудачу. Не то что бы оно потерпело неудачу там, куда оно перенесло театр [военных] действий. [Хотя] такие преждевременные идеализированные субли-мации исходят из незрелых и, несомненно, [слишком] торопливых психических образований, я не вижу никакого резона, если не впадать в нормативную идеоло-гию, оспаривать их подлинность [как сублимаций]. Их неудача — в другом. Эти суб-лимации вскроют свою неспособность играть уравновешивающую роль в психиче-ской экономии, поскольку в одном пункте субъект остается особенно уязвим — в том, что касается его любовной жизни. В этой области [любая] рана разбудит [такую | психическую боль, что нам останется [только] наблюдать возрождение мертвой матери, которая, возвращаясь в ходе кризиса на авансцену, разрушит все субли-мационные достижения субъекта, которые, впрочем, не утрачиваются [насовсем], но [лишь] временно блокируются. То любовь [вдруг] снова оживит развитие сублимированных достижений, то [сами] эти последние [сублимации] попытаются разблокировать любовь. На мгновение они [любовь и сублимация] могут объеди-нять свои усилия, но вскоре деструктивность превысит возможности субъекта, который [субъект] не располагает необходимыми инвестициями, [ни] для под-держания длительных объектных отношений, [ни] для постепенного нарастания глубокой личной вовлеченности, требующей заботы о другом. Так [всякая] по-пытка [влюбиться] оборачивается [лишь] неизбежным разочарованием либо объек-та, либо [собственного] Я, возвращая [субъекта] к знакомому чувству неудачи и бессилия. У пациента появляется чувство, что над ним тяготеет проклятье, про-клятье мертвой матери, которая никак не умрет и держит его в плену. Боль, это нарциссическое чувство, проступает наружу. Она [боль] является страданием, постоянно причиняемым краями [нарциссической] раны, окрашивающим нес инвестиции, сдерживающим проявления [и] ненависти, [и] эротического возбуж-дения, и потери груди. В психической боли [так же] невозможно ненавидеть, как [и] любить, невозможно наслаждаться, даже мазохистски, невозможно думать, Существует только чувство неволи, которое отнимает Я у себя самого и отчужда-ет его [Я] в непредставимом образе [мертвой матери].

Маршрут субъекта напоминает погоню за неинтроецируемым объектом, без возможности от него отказаться или его потерять, тем более, без возможности принять его интроекцию в Я, инвестированное мертвой матерью. В общем, объекты [данного] субъекта всегда остаются на грани Я — и не совсем внутри, и не впол-не снаружи. И не случайно, ибо место — в центре — занято мертвой матерью.

Долгое время анализ этих субъектов проводился путем исследования классических конфликтов: Эдипов комплекс, прегенитальные фиксации, анальная и ораль-ная. Вытеснение, затрагивающее инфантильную сексуальность [или] агрессив-ность, истолковывалось безустанно. Прогресс, несомненно, замечался. Но для аналитика оный [прогресс] был не слишком убедителен, даже если анализант, со своей стороны, пытался утешить себя, подчеркивая те аспекты, которыми он мог бы быть доволен.

На самом деле, вся эта психоаналитическая работа остается поводом к эффектному краху, где все [вдруг] предстает как в первый день, вплоть до того, что [однажды] анализант констатирует, что больше не может продолжать себя обманы-вать, и чувствует себя вынужденным заявить о несостоятельности [именно] объекта, переноса— аналитика, несмотря на [все] извивы отношений с объектами латеральных переносов, которые [тоже] помогали ему избегать затрагивания цент-рального ядра конфликта.

В ходе этих курсов лечения я, наконец, понял, что оставался глухим к некоторой [особенности] речи моих анализантов, о [смысле] которой они предостав-ляли мне догадаться. За вечными жалобами на злобность матери, на ее непо-нимание или суровость ясно угадывалось защитное значение этих разговоров, [а именно], от сильной гомосексуальности. Женской гомосексуальности у обо-их полов, поскольку у мальчика так выражается женская часть личности, час-то — в поисках отцовской компенсации. Но я продолжал себя спрашивать, поче-му эта ситуация затягивалась. Моя глухота касалась того факта, что за жалобами па "действия матери, [за] ее поступками, вырисовывалась тень ее отсутствия. Действительно, жалоба на [неизвестную] X была направлена на мать, поглощен-ную либо самой собой, либо чем-то другим, недоступную, неотзывчивую, но всегда грустную. Мать немую, буде даже [при этом] говорливую. Когда она присутствовала, она оставалась безразличной, даже когда мучила ребенка свои-ми упреками. [И] тогда ситуация представилась мне совсем по-другому.

Мертвая мать унесла [с собой] в дезинвестицию, объектом которой она была, сущность любви, которой она была инвестирована перед своим горем: свой взор, тон своего голоса, свой запах, память о своей ласке. Потеря физического контакта повлекла за собой вытеснение памятного следа от ее прикосновений. Она была похоронена заживо, но сама могила ее исчезла. Дыра, зиявшая на ее месте, заставляла опасаться одиночества, как если бы субъект рисковал рухнуть туда с по-трохами. В этом отношении я теперь полагаю, что holding о котором говорит Винникотт, не объясняет того ощущения головокружительного падения, которое ис-пытывают некоторые наши пациенты; это [ощущение], кажется, гораздо более связано с тем переживанием психической недостаточности, которое для души подобно тому, чем для физического тела является обморок.

Вместе с инкапсуляцией объекта и стиранием его следа дезинвестицией, происходит первичная идентификация с мертвой матерью и трансформация позитивной идентификации в негативную, то есть идентификация не с объектом, а с дырой, ос-тавляемой [после себя] дезинвестицией. И как только, время от времени, для за-полнения этой пустоты избирается новый объект, она [пустота] [тут же] наполня-ется внезапно манифестирующей аффективной галлюцинацией мертвой матери.

Все наблюдаемые [данные] организуются вокруг этого ядра с троякой целью:

1) поддержание Я в живых: ненавистью к объекту, поиском возбуждающего
удовольствия, поиском смысла;

2) воскрешение мертвой матери: заинтересовать ее, развлечь, вернуть ей вкус
к жизни, заставить ее смеяться и улыбаться;

3) соперничество с объектом горя в преждевременной триангуляции.

Этот тип пациентов создает серьезные технические проблемы, о которых я не стану здесь распространяться. Я отсылаю по этому вопросу к своей работе о молчании аналитика.

Боюсь, что правило молчания в этих случаях только затягивает перенос белого горя матери. Добавлю, что кляйнианская техника систематической интерпретации деструктивности вряд ли принесет здесь много пользы. Зато позиция Винникотта, как она сформулирована в статье «Использование объекта», кажется мне [более] адекватной. Но боюсь, что Винникотт недостаточно оценил важность сек-суальных фантазий, особенно первосцены, о которых пойдет речь ниже.

Начинаю цикл статей о феномене мертвой дочери как результате патологических отношений в паре мать-дочь. В этой начальной статье я остановлюсь на первом участнике этой пары, описав феномен «мертвой» матери и выделив типологию таких матерей. Также предлагаю свою модель «психологического рождения», основанную на своем терапевтическом опыте.

Часть 1.

Рука, качающая колыбель,
правит миром…

Отношения с матерью могут
быть гармоничными,
а могут быть сложными
или враждебными.
Но они никогда
не бывают нейтральными.


Наши внутренние психические функции являются производными от межличностных отношений. Наше Я появляется благодаря Другому. И здесь в первую очередь речь идет о значимых Других, безусловно, важнейшими из которых являются родители ребенка.

Большинство базовых потребностей ребенка направлено именно к родителям. Родители – это та «почва», на которой появляется новый росток жизни, и от ее качества во многом будет зависеть дальнейший его рост.

Я буду рассматривать не все детско-родительские отношения, а лишь отношения в паре мать-дочь, которые приводят к формированию комплекса мертвой дочери. Конкретно в этой статье речь пойдет о матери и ее роли в психологическом рождении ребенка в целом и дочери в частности.

ФУНКЦИИ МАТЕРИ

Физическое рождение – самая первая и самая важная материнская функция для ребенка. Но это далеко не единственная ее функция. Физическое отделение ребенка от матери отнюдь не означает прерывание связи между ними. Эта связь «мать-дитя» хоть и ослабевает со временем, но всегда сохраняется на всю жизнь.

Еще одной, не менее важной функцией матери, является ее непосредственное участие в психологическом рождении ребенка. Очевидно, что для того, чтобы состоялось рождение ребенка, мать должна сама быть живой. Сказанное в полной мере относиться как к рождению физическому, так и психологическому. Для того, чтобы психологическое рождение состоялось, мать должна быть сама психологически живой.

И здесь мы сталкиваемся с некоторой сложностью, связанной с определением понятия психологической жизни-смерти. Что касается признаков жизни-смерти физической, с этим все более-менее понятно. Когда же речь заходит о жизни-смерти психологической и о их критериях, то здесь все не так ясно. Очевидно лишь то, что эти феномены разные: можно быть физически живым, но психологически мертвым, «как бы живым».

Определению этого феномена и его критериев во многом и будет посвящен цикл моих статей. А пока вернемся к выше высказанной идее, что для того чтобы состоялось психологическое рождение ребенка, его мать сама должна быть психологически живой.

И еще один важный тезис: психологическое рождение – это не одноразовый акт, по сравнению с рождением физическим. Я буду рассматривать три таких ключевых момента в жизни ребенка, связывая их с появлением у него новых форм идентичности.

«МЕРТВАЯ» МАТЬ

Идея мертвой матери в психологии не нова. Впервые этот феномен описал французский психоаналитик Андре Грин, назвав его комплексом мертвой матери. Он описывает такую мать как погружённую в себя, которая находится рядом с ребёнком физически, но не эмоционально.


Это мать, которая остаётся в живых физически, но она мертва психологически, потому что по той или иной причине впала в депрессию (например, из-за смерти ребёнка, родственника, близкого друга или любого другого объекта, сильно любимого матерью); или это может быть так называемая депрессия разочарования из-за событий, которые происходят в собственной семье или в семье родителей (измена мужа, переживание развода, вынужденное прерывание беременности, насилие, унижение и т.п.).

Я думаю, что феномен мертвой матери значительно шире рассматриваемого Грином «комплекса мертвой матери». Суть такой матери, на мой взгляд, в ее неспособности удовлетворять какую-то жизненно важную в определенный период развития ребенка потребность, что приводит к невозможности рождения у него новых форм идентичности и фиксации его личностного развития.

Ведь потребности ребенка в матери не исчерпываются лишь его потребностью в эмоциональном контакте с ней. Они (потребности) непосредственно привязаны к определенному этапу его личностного развития и тем задачам, которые стоят перед ребенком на этом этапе.

Действительно, потребность в близком эмоционально-телесном контакте является важнейшей для ребенка-младенца, и неспособность матери поддержать эту потребность приводит к серьезным проблемам в его развитии. В психоанализе описаны последствия фрустрации такого рода потребности, наиболее серьезным из которых является феномен госпитализма, описанный Р. Шпицем. Думаю, что описанный Грином «комплекс мертвой матери» связан именно с обсуждаемой потребностью ребенка.

Однако вышеназванная потребность не является доминирующей уже для ребенка трехлетнего возраста, и тем более для подростка. Ребенок на каждом возрастном этапе решает свои специфические задачи развития, связанные с удовлетворением определенных потребностей.

Причем, есть некоторые общие задачи, касающиеся обоих родителей, и у каждого из родителей есть свои специфические задачи. Так, у отца, к примеру, есть свои отцовские задачи по отношению к сыну и по отношению к дочери. Сказанное в равной мере относится к материнским задачам. И далеко не всегда родители готовы откликаться на значимые потребности их детей из-за дефицита своих личностных качеств-функций.

Я в своей статье остановлюсь лишь на специфических задачах матери по отношении к дочери и тех материнских дефицитах, которые приводят к проблемам в развитии идентичности их дочерей.

Прокол в функциях у матери может быть как тотальный, так и локальный, касающийся лишь неспособности поддержать определенные потребности ребенка. Подчеркну, что речь здесь идет именно о неспособности матери, а не о ее нежелании удовлетворять потребность ребенка. Такая мать не в состоянии дать то, что нужно ее ребенку, так как у нее этого просто нет.

В силу своих собственных проблем такая мать оказывается неспособна поддержать психологические задачи развития своей дочери. Причем, именно те задачи, которые не смогла сама решить на определенном этапе своего собственного развития в отношениях со своей матерью.

Очевидно, что «мертвая мать» - это мать с психологическими проблемами. Таковыми могут быть высокий уровень тревоги, страх перед жизнью, страх смерти (увядания физической красоты), низкая самооценка, непринятие своей женственности, сексуальности. Часто мать в отношениях с дочерью использует ее для решения своих проблемных задач жизни.

Мертвая мать – мать, фрустрирующая значимую для развития ребенка потребность и неспособная поддерживать его новую рождающуюся идентичность.

ЭТАПЫ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО РОЖДЕНИЯ

Я выделяю типологию психологического рождения на основе трех важных моментов в развитии ребенка:
  • Основная задача развития.
  • Ведущая потребность.
  • Этап формирования идентичности.
Основная задача развития – та задача, которую ребенку необходимо решить на конкретном возрастном этапе для рождения новой идентичности. Ее решение напрямую зависит от возможности удовлетворения определенной межличностной потребности.

Таким образом, можно выделить ключевые этапы в развитии ребенка, для которых будет характерно специфическое сочетание задач-потребностей, в рамках которых появляется возможность рождение нового Я или новой идентичности.

Я выделяю три таких ключевых этапа в формировании новой идентичности, сравнимых по значимости с новым психологическим рождением.

1 этап. Витальная идентичность. (Я есть). Основная задача развития – признание матерью права ребенка на жизнь. Основная потребность ребенка - потребность в принятии и безусловной любви. (Мама, обними меня).

2 этап. Индивидуальная идентичность. (Я такой/такая). Основная задача развития – признание матерью права ребенка на индивидуальность. Основная потребность ребенка – потребность в сепарации-индивидуации. (Мама, отпусти меня).

3 этап. Гендерная идентичность. (Я такой мужчина/такая женщина). Основная задача развития ребенка – признание матерью права на мужскую/женскую индивидуальность. Основная потребность ребенка в поиске самоидентичности, в первую очередь – гендерной. (Мама, оцени меня).

Первые два этапа являются универсальными. Здесь мать и отец выполняют схожие задачи в развитии ребенка и являются взаимодополняемыми. На этих этапах в случае отсутствия либо дефицита какой-либо материнской функции отец, либо другой член семьи может ее компенсировать. На третьем этапе у матери и отца появляются специфические задачи-функции и они становятся не взаимозаменяемы.

Ниже предлагаемая типология «мертвых» матерей привязана непосредственно к определенному этапу развития идентичности ребенка.

Отвергающая мать - неспособная принимать и любить своего ребенка безусловно и в силу этого не поддерживающая развитие и рождение его Витальной идентичности - Я есть.

Удерживающая мать - не способная поддержать сепарацию ребенка и в силу этого не поддерживающая развитие и рождение его Индивидуальной идентичности - Я такой.

Конкурирующая мать - неспособная поддержать потребность ребенка в поиске женской самоидентичности, и в силу этого не поддерживающая развитие и рождение Гендерной идентичности дочери - Я такая девушка/женщина!

Для иллюстрации выделенных типов матерей я буду обращаться к сказочным историям и описывать их на примере сказочных персонажей, в которых наиболее ярко можно увидеть психологический портрет одного из выделенных мной типов и отношений в паре «мать-дочь». В качестве таких историй выступят следующие: «Морозко», «Рапунцель»,