Нереальная реальность. Причины. Рекомендации. Илья стальнов - нереальная реальность

Теорема Джона Белла поставила физиков перед
неприятной дилеммой: либо мир не является
объективно реальным, либо в нем действуют
сверхсветовые связи. Теорема Белла доказала
глубокую истину,что Вселенная лишена всякой
фундаментальной закономерности, либо
фундаментально нераздельна.

С. Граф. За пределами мозга

За последние десятилетия ученые пришли к убеждению, что Вселенная представляет собой некий вид непостижимой чистой энергии, обладающей собственным осознанием. В христианстве это называют Богом (под разными именами), в мусульманском мире - Аллахом, на Востоке - Истиной. Ученые называют это физическим вакуумом. Есть и другие названия. Но как бы ни называли ЭТО НЕЧТО - это просто разные метафоры, разные способы говорить об одном и том же. Этот источник всего сущего, эта Сила, объединяет всех и все в этом мире и является основой жизни. Магам и колдунам было известно, а сейчас об этом уже знает официальная наука, что эта загадочная энергия поддается воздействию намерений человека. То есть само наше ожидание чего-либо начинает воздействовать на другие энергетические системы и выстраивать события в соответствии с нашим ожиданием. Следовательно, тот самый первоисточник всего сущего, та самая Сила, которая творит нашу судьбу, находится в нас самих.

Но ведь это было известно с глубокой древности. Например, в Библии сказано: «Не ищите Царствия Бо-

жия ни на небесах, ни на земле райской, оно внутри каждого из нас». А надпись на знаменитом храме, существующая уже несколько столетий, гласит: «Познай самого себя». И в дзен-буддизме есть прекрасное изречение: «Если человек ищет истину вокруг себя, то он топчет ногами то, что ищет».

Так почему же человек остается глух и к мудрости древних, и к выводам современных ученых? Как получается, что, сталкиваясь с одним и тем же Миром, разные люди воспринимают его столь различными способами? А причина опять же в самом человеке. В его отношении к тому, что он воспринимает. Получается, что, имея дело с невообразимой, богатой и сложной Реальностью, люди приходят к созданию убогой модели мира, которая причиняет им боль и страдание.

Давайте рассмотрим классический психологический эксперимент Постмена и Брунера, который удивительно просто отражает природу сознания 1 .

В этом эксперименте испытуемые должны были различать обычные игральные карты, среди которых были и так называемые аномальные, например красная шестерка пик или черная четверка червей. В каждом отдельном эксперименте одна и та же карта предъявлялась одному и тому же испытуемому несколько раз в течение интервала времени, длительность которого постепенно увеличивалась. После каждого предъявления у испытуемого спрашивали, что он видел. Эксперимент считался законченным после двух правильных отгадываний, следующих одно за другим. Даже при самом кратковременном предъявлении большинство испытуемых правильно различали большинство карт. Нормальные карты, как правило, различались правильно. Что же касается аномальных карт, то они почти всегда без видимых колебаний воспринимались как нормальные. Черную четверку червей могли принять, например, за четверку либо пик, либо червей. Совершенно не осознавая различий, ее относили к одной из известных категорий, подготовленных предыдущим опытом.


Трудно было даже утверждать, что испытуемые видели нечто отличное от того, за что они принимали видимое. По мере увеличения длительности предъявления аномальных карт испытуемые начинали колебаться, выдавая тем самым осознание аномалии. При предъявлении им, например, красной шестерки пик они обычно говорили: «Это шестерка пик, но что-то в ней не так - у черного изображения края красные». При дальнейшем увеличении времени предъявления колебания и замешательство испытуемых начинали возрастать до тех пор, пока, наконец, совершенно внезапно несколько испытуемых без всяких колебаний не начинали правильно называть аномальные карты. Более того, сумев сделать это с тремя-четырьмя аномальными картами, они без труда начинали справляться и с другими картами. Небольшому числу испытуемых, однако, так и не удалось осуществить требуемую адаптацию используемых ими категорий. Даже тогда, когда аномальные карты предъявлялись им в течение очень длительного промежутка времени, более 10 процентов аномальных карт так и остались неопознанными. Именно у этих испытуемых, не сумевших справиться с поставленной перед ними задачей, существовали значительные трудности личностного характера. Один из них в ходе эксперимента отчаянно воскликнул: «Я не могу разобрать, что это такое! Оно даже не похоже на карту. Я не знаю, какого оно цвета, и непонятно, то ли это пики, то ли черви. Я сейчас не уверен, как выглядят пики. Боже мой!»

Изучая сознание и подсознание человека, я пришел к убеждению, что люди общаются с окружающей реальностью, по крайней мере, на двух уровнях: сознательном и подсознательном. И каждый из нас сознательно имеет дело не непосредственно с МИРОМ, а с некоторой моделью МИРА. В то время как подсознание воспринимает Реальность таковой, какая она есть.

Наш подсознательный разум - великий иллюзионист, который по соответствующим правилам выстраи-

вает перед нами великую иллюзию. Он создает наш мир ^точнее - мирок), защищает нас от хаоса Вселенной, отбирая для нашего восприятия только то, что считает нужным и безопасным. Но, выполняя созидательную и защитную функции, он непроизвольно превратился для многих в тюремщика. Ведь именно наш разум не позволяет нам выйти за границы сотворенного мира. Он постоянно придумывает разные ухищрения, часто используя страх, чтобы убедить нас в том, что та иллюзия, которую он нам преподносит, и есть сама РЕАЛЬНОСТЬ.

В один из крупных столичных зоопарков привезли белого медведя. Вольер для него еще не был готов, и, пока он строился, медведь находился в небольшой клетке. В течение нескольких месяцев он ходил по клетке, делая три шага в одну сторону и три шага в другую... Когда все было готово, решетку убрали, но медведь по-прежнему делал три шага в одну сторону и три шага в другую.

На Земле нет и двух людей, чьи отпечатки пальцев совпадали бы полностью. Также нет и двух людей, жизненный опыт которых полностью повторялся бы. Даже жизнь однояйцевых близнецов в чем-то различается.

Другими словами, каждый человек живет в своем мире и создает свой уникальный мир. Каждый из нас с самого рождения под воздействием родителей, взрослых, учителей, окружающей среды конструирует свою реальность, свой мир. Если у вас есть дети, то вспомните, как вы навязывали им свое описание мира, объясняли им, что плохо, а что - хорошо, что можно делать, а чего нельзя. То же самое делали с ними бабушки и дедушки, учителя и другие взрослые.

В итоге ваш ребенок сформировал свое ОПИСАНИЕ МИРА, которое в чем-то похоже, а в чем-то и отличается от вашего. И ваши родители поступали с вами так же. И все люди вовлечены в этот процесс. И нельзя сказать, хорошо это или плохо, что нас с детства учили воспринимать РЕАЛЬНОСТЬ каким-то особым, «человеческим» способом. Этот процесс просто необходим в силу того, что, вовлекаясь в него, мы чувствуем себя спокойнее. Но мы настолько увлекаемся этим занятием, что забываем одну очевидную истину: между самой РЕАЛЬНОСТЬЮ и нашим миром существует огромная

разница.

Мы с детства создаем модель МИРА, модель РЕАЛЬНОСТИ, в которой живем всю свою жизнь, пытаясь эту модель как-то улучшить. И нет плохих или хороших моделей. Вопрос в том, насколько модель жизнеспособна и полезна. С одной стороны, наша модель помогает нам пользоваться всеми благами, которые накопила человеческая цивилизация за множество веков, а с другой - создает ограничения, укрепляя в нас веру в то, что наша далеко не совершенная модель и есть сама Реальность. И этот самообман уводит нас далеко от ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ и порождает состояние неудовлетворенности.

Есть один парадокс: ведь мы действительно живем в РЕАЛЬНОСТИ и подсознательно воспринимаем ее таковой, какая она есть, - как нечто прекрасное, непостижимое, непознаваемое, но осознаем всего лишь модель этой Реальности, на создание которой тратим всю нашу жизнь и энергию. Показать это можно множеством способов. Но сначала сделаем некоторые выводы.

Итак:

1) Вселенная (Реальность, Действительность, Бог, Мир) представляет собой непостижимую силу, энергию, обладающую осознанием;

2) человеческое осознание есть всего лишь часть Вселенского, Божественного осознания;

3) мир непостижим и загадочен, и человек должен относиться к миру и к себе как к загадке;

4) наш подсознательный разум создает модель мира, в котором живет наше сознание. Другими словами, наше
сознание находится в роли наблюдателя и оценщика тех событий, которые нам предоставляет наш подсознательный разум.


Илья Стальнов

Нереальная реальность

Нереальная реальность

СОКРОВИЩЕ ДЗУ

ПЯТАЯ ЦИТАДЕЛЬ

Палачи из телевизора

Подруга Кинк‑Конга

Ночные кошмары

Темные миры

Музыкант играет как умеет

Илья Стальнов

Нереальная реальность

Илья Стальнов

Нереальная реальность

Книга первая

СОКРОВИЩЕ ДЗУ

Солнце лениво валилось за серые глыбы многоэтажных домов. Лаврушин полюбовался на электрические часы, которые показывали ровное время: 21.00. Он испытывал иррациональную слабость к круглым цифрам. Они будто подталкивали его на какие‑то действия с целью изменить, поломать это равновесие.

– В Москву, в Москву, в Москву, – процитировал он «Три сестры!».

Он собирался домой. Оглядел критически творческий бардак, царящий в лаборатории, выпотрошенный компьютер, разобранные осциллографы, россыпь деталей на столе, сваленные в углу картонные коробки. Вздохнул, малодушно решив отложить наведение порядка еще на денек – этот извиняющийся вздох стал каким‑то ритуалом. Каждый вечер Лаврушин обещал навести порядок… Завтра. И уходил, обесточив помещение.

Рука легла на рубильник. Все – обесточено. Конец рабочего дня. Лаврушин забросил потертую кожаную сумку на плечо и вышел из лаборатории, захлопнул дверь и нажал на кнопку замка. Все, теперь замок – последнее из его изобретений, откроется только на его свист, а, как известно, свист у человека так же индивидуален, как отпечатки пальцев.

– Шатаются всякие. Тоже мне, кандидаты в доктора, – сам того не зная процитировал Высоцкого стороживший выход пожилой, с вислыми усами вохровец, который уже хотел отойти ко сну, застыв изваянием на спинке стула. Припозднившихся сотрудников он воспринимал как нарушение правильного порядка вещей. В отношении самого молодого, двадцати семи годков от роду, завлабораторией, кандидата наук Лаврушина он был прав на все сто процентов. Тот действительно по природе своей являлся воплощенным нарушением правильного порядка.

– До свиданья, – махнул рукой Лаврушин и толкнул крутящуюся стеклянную дверь.

– И вам того же в двойном размере, – развязно прокаркал охранник и потянулся к кнопке электрического замка.

Сразу за стеклянными дверьми в лицо Лаврушина дохнуло весной.

– Ляпота, – прошептал он и вздохнул полной грудью ароматный майский воздух.

Постояв немного, он направился по бетонной дорожке через зеленый и ухоженный институтский парк.

Институтские старожилы склонялись к точке зрения, что на Московскую окраину это странное научное учреждение загнали специально – чтобы не мозолило никому глаза и не смущало упорядоченные научные умы. Тогда, в начале шестидесятых, тут даже окраины не было, а был сплошной лес. Москва расширялась, жадно отвоевывая все новые площади и закатывая леса и лужайки асфальтом, прорастая рядами уродливых металлических и кирпичных гаражей. Что‑то беспощадное было в этой бетонно‑стеклянной поступи цивилизации. Вот и рядом с трехэтажным старым институтским зданием несколько лет назад вознесся новый десятиэтажный бетонный корпус с окнами от пола до потолка – какой идиот придумал в русском холодном климате делать такие окна?

Ветку метро, давно и напористо обещаемую отцами города, так до окрестностей института и не дотянули. А горбатый «Запорожец» – ветеран еще вчера, простудно чихнув, замолк, похоже, давая понять, что уходит на законный больничный. Значит, надо ждать автобуса.

Лаврушин присел на скамейку у остановки. Когда подойдет автобус? Ребята‑математики как‑то с помощью большого институтского компьютера пытались найти закономерность в интервалах его движения. Но эта задача современной науке оказалась не по зубам.

Сегодня автобус подошел как по заказу – Лаврушин не успел даже настроится на ожидание. Через четверть часа кандидат наук был в метро, еще через полчаса выходил на станции «Проспект Мира». А там до панельного дома на Большой Переяславской рукой подать.

Перед дверьми квартиры Лаврушин начал обшаривать карманы брюк и рубашки в поисках ключа – без видимого успеха. Тогда он покопался в многочисленных отделениях сумки и выудил бумажник. В нем лежал второй ключ – его приходилось постоянно носить с собой, поскольку первый всегда забывался в самых неподходящих местах.

Однокомнатная квартира была уменьшенной копией лаборатории. Тот же бардак, те же разбросанные запчасти неизвестно от чего, в углу – раскладушка и продавленный плюшевый диванчик. Вдоль стены шли стройными рядами стопки книг – на прошлой неделе полка под тяжестью фолиантов обрушилась, и все недосуг было вбить новые гвозди.

– Ну что, явился? – простуженный сварливый голос исходил от стоявшего на тумбочке большого металлического ящика, который переливался разноцветными лампами и был утыкан как ежик какими‑то деталями.

– Угу, – буркнул Лаврушин.

– А ты задумался – нужен ли ты здесь, а? Может, без тебя спокойнее, а?

– Тебя что ли спрашивать? – Лаврушин бросил на диван сумку и начал стаскивать туфли.

– А хотя бы и меня.

– Совсем обнаглел, – незлобливо произнес Лаврушин, обуваясь в пушистые тапочки.

Бесполезное изобретение, подумал Лаврушин. Кроме ругани ждать нечего. Да и вообще – что представляет из себя Мозг? Загадка, притом порой начинало казаться, что загадка эта из жутковатых.

Началось все с простой идеи: создать мыслящую машину можно, привив ей эмоции и критическое отношение к окружающему миру. Так и появился Мозг, на создание которого Лаврушин убил несколько месяцев, соорудив голографический процессор, который так и не удалось повторить. Что‑то не сконтачило – вместо мощного искусственного интеллекта получился неисправимый брюзга, поражающий своей чудовищной бестактностью и беспредельным нахальством. Он не мог решить простейшей задачки, считал с ошибками, но гонором тянул минимум на лауреата Нобелевской премии. Когда Лаврушин понял, что из Мозга ничего путного не выйдет, он вместо последовательного обучения просто заложил в него кучу книг и газет. После этого Мозг набрался категоричности суждений и стал учить хозяина жизни. И при этом его страшно бесило, когда с ним не соглашались.

В последнее время Мозг совершенно распоясался, стал ругаться и пугать гостей. Светка, девушка Лаврушина, однажды пообещала «врезать кувалдой по чугунной башке», и Мозг ее зауважал.

Лаврушин схватил английский научный журнал по физике и упал на диван. Но Мозг упорно нарывался на дискуссию.

– Серый ты, Лаврушин, человек. Газет не читаешь. Телевизор не смотришь.

– Отстань.

– И грубый, – призматические линзы сфокусировались на хозяине квартиры.

– Отвали.

– И с таким я вынужден делить кров.

– Вот разберу на микросхемы…

Мозг возмущенно замигал лампами и умолк.

В принципе, Лаврушин понимал, что в мире нет ничего подобного, что возможности этого набора деталей, утащенных с работы или найденных на свалке – это нечто уникальное и неповторимое, ни в какое сравнение не идущее ни с одним образцом компьютерной техники. И это пугало. Лаврушин сам не понимал, что создал. Он вообще редко отдавал ясный отчет тому, что же у него получалось. Увлекаясь новым проектом, он впадал в какое‑то «иновиденье», выходил за пределы нашего измерения. Как он сам говорил интуичил, творил наугад вещи, которые никто не повторит никогда, в том числе и он сам. Порой ему казалось, что Мозг вовсе и не машина. Что в него вселилась чья‑то неприкаянная душа. Но в подобные мысли ему углубляться не хотелось – становилось как то не по себе.

Илья Стальнов

Нереальная реальность

Книга первая

СОКРОВИЩЕ ДЗУ

Солнце лениво валилось за серые глыбы многоэтажных домов. Лаврушин полюбовался на электрические часы, которые показывали ровное время: 21.00. Он испытывал иррациональную слабость к круглым цифрам. Они будто подталкивали его на какие-то действия с целью изменить, поломать это равновесие.

– В Москву, в Москву, в Москву, – процитировал он «Три сестры!».

Он собирался домой. Оглядел критически творческий бардак, царящий в лаборатории, выпотрошенный компьютер, разобранные осциллографы, россыпь деталей на столе, сваленные в углу картонные коробки. Вздохнул, малодушно решив отложить наведение порядка еще на денек – этот извиняющийся вздох стал каким-то ритуалом. Каждый вечер Лаврушин обещал навести порядок… Завтра. И уходил, обесточив помещение.

Рука легла на рубильник. Все – обесточено. Конец рабочего дня. Лаврушин забросил потертую кожаную сумку на плечо и вышел из лаборатории, захлопнул дверь и нажал на кнопку замка. Все, теперь замок – последнее из его изобретений, откроется только на его свист, а, как известно, свист у человека так же индивидуален, как отпечатки пальцев.

– Шатаются всякие. Тоже мне, кандидаты в доктора, – сам того не зная процитировал Высоцкого стороживший выход пожилой, с вислыми усами вохровец, который уже хотел отойти ко сну, застыв изваянием на спинке стула. Припозднившихся сотрудников он воспринимал как нарушение правильного порядка вещей. В отношении самого молодого, двадцати семи годков от роду, завлабораторией, кандидата наук Лаврушина он был прав на все сто процентов. Тот действительно по природе своей являлся воплощенным нарушением правильного порядка.

– До свиданья, – махнул рукой Лаврушин и толкнул крутящуюся стеклянную дверь.

– И вам того же в двойном размере, – развязно прокаркал охранник и потянулся к кнопке электрического замка.

Сразу за стеклянными дверьми в лицо Лаврушина дохнуло весной.

– Ляпота, – прошептал он и вздохнул полной грудью ароматный майский воздух.

Постояв немного, он направился по бетонной дорожке через зеленый и ухоженный институтский парк.

Институтские старожилы склонялись к точке зрения, что на Московскую окраину это странное научное учреждение загнали специально – чтобы не мозолило никому глаза и не смущало упорядоченные научные умы. Тогда, в начале шестидесятых, тут даже окраины не было, а был сплошной лес. Москва расширялась, жадно отвоевывая все новые площади и закатывая леса и лужайки асфальтом, прорастая рядами уродливых металлических и кирпичных гаражей. Что-то беспощадное было в этой бетонно-стеклянной поступи цивилизации. Вот и рядом с трехэтажным старым институтским зданием несколько лет назад вознесся новый десятиэтажный бетонный корпус с окнами от пола до потолка – какой идиот придумал в русском холодном климате делать такие окна?

Ветку метро, давно и напористо обещаемую отцами города, так до окрестностей института и не дотянули. А горбатый «Запорожец» – ветеран еще вчера, простудно чихнув, замолк, похоже, давая понять, что уходит на законный больничный. Значит, надо ждать автобуса.

Лаврушин присел на скамейку у остановки. Когда подойдет автобус? Ребята-математики как-то с помощью большого институтского компьютера пытались найти закономерность в интервалах его движения. Но эта задача современной науке оказалась не по зубам.

Сегодня автобус подошел как по заказу – Лаврушин не успел даже настроится на ожидание. Через четверть часа кандидат наук был в метро, еще через полчаса выходил на станции «Проспект Мира». А там до панельного дома на Большой Переяславской рукой подать.

Перед дверьми квартиры Лаврушин начал обшаривать карманы брюк и рубашки в поисках ключа – без видимого успеха. Тогда он покопался в многочисленных отделениях сумки и выудил бумажник. В нем лежал второй ключ – его приходилось постоянно носить с собой, поскольку первый всегда забывался в самых неподходящих местах.

Однокомнатная квартира была уменьшенной копией лаборатории. Тот же бардак, те же разбросанные запчасти неизвестно от чего, в углу – раскладушка и продавленный плюшевый диванчик. Вдоль стены шли стройными рядами стопки книг – на прошлой неделе полка под тяжестью фолиантов обрушилась, и все недосуг было вбить новые гвозди.

– Ну что, явился? – простуженный сварливый голос исходил от стоявшего на тумбочке большого металлического ящика, который переливался разноцветными лампами и был утыкан как ежик какими-то деталями.

– Угу, – буркнул Лаврушин.

– А ты задумался – нужен ли ты здесь, а? Может, без тебя спокойнее, а?

– Тебя что ли спрашивать? – Лаврушин бросил на диван сумку и начал стаскивать туфли.

– А хотя бы и меня.

– Совсем обнаглел, – незлобливо произнес Лаврушин, обуваясь в пушистые тапочки.

Бесполезное изобретение, подумал Лаврушин. Кроме ругани ждать нечего. Да и вообще – что представляет из себя Мозг? Загадка, притом порой начинало казаться, что загадка эта из жутковатых.

Началось все с простой идеи: создать мыслящую машину можно, привив ей эмоции и критическое отношение к окружающему миру. Так и появился Мозг, на создание которого Лаврушин убил несколько месяцев, соорудив голографический процессор, который так и не удалось повторить. Что-то не сконтачило – вместо мощного искусственного интеллекта получился неисправимый брюзга, поражающий своей чудовищной бестактностью и беспредельным нахальством. Он не мог решить простейшей задачки, считал с ошибками, но гонором тянул минимум на лауреата Нобелевской премии. Когда Лаврушин понял, что из Мозга ничего путного не выйдет, он вместо последовательного обучения просто заложил в него кучу книг и газет. После этого Мозг набрался категоричности суждений и стал учить хозяина жизни. И при этом его страшно бесило, когда с ним не соглашались.

В последнее время Мозг совершенно распоясался, стал ругаться и пугать гостей. Светка, девушка Лаврушина, однажды пообещала «врезать кувалдой по чугунной башке», и Мозг ее зауважал.

Лаврушин схватил английский научный журнал по физике и упал на диван. Но Мозг упорно нарывался на дискуссию.

– Серый ты, Лаврушин, человек. Газет не читаешь. Телевизор не смотришь.

– Отстань.

– И грубый, – призматические линзы сфокусировались на хозяине квартиры.

– Отвали.

– И с таким я вынужден делить кров.

– Вот разберу на микросхемы…

Мозг возмущенно замигал лампами и умолк.

В принципе, Лаврушин понимал, что в мире нет ничего подобного, что возможности этого набора деталей, утащенных с работы или найденных на свалке – это нечто уникальное и неповторимое, ни в какое сравнение не идущее ни с одним образцом компьютерной техники. И это пугало. Лаврушин сам не понимал, что создал. Он вообще редко отдавал ясный отчет тому, что же у него получалось. Увлекаясь новым проектом, он впадал в какое-то «иновиденье», выходил за пределы нашего измерения. Как он сам говорил интуичил, творил наугад вещи, которые никто не повторит никогда, в том числе и он сам. Порой ему казалось, что Мозг вовсе и не машина. Что в него вселилась чья-то неприкаянная душа. Но в подобные мысли ему углубляться не хотелось – становилось как то не по себе.